Жизнь во время трагедии

Ну вы же знаете, о чём я буду писать сегодня.
У меня не получится вас удивить.

А ведь я могла бы.
В нашей редакции появилось много новых слов и прозвищ (директора радио теперь называют «Кисун», потому что у него слишком приятный голос). В нашей редакции были удивительные гости (например, девушка из далёкой-далёкой и почти заброшенной деревни, с которой мы записали пару песен на коми-пермяцком языке). В самиздате вышло много интересных текстов (например, текст про бывшего электрика, бывшего повара и бывшего мента, которые стали ясновидящим, колдуном вуду и чернокнижником). Ещё я всё хочу рассказать подробнее про нашего директора отдела мультимедиа, который ведёт двойную жизнь, и можно даже сказать, что тройную, потому что недавно он запустил инстаграм от имени нашего финансового директора, постит туда его полуголые фотографии и пишет, что бизнес надо вести, как женщину в танце (финансовый директор в ужасе, но пока ничего не может сделать). Могла бы ещё позвать вас на очередное гастрономическое мероприятие от наших друзей.

Потому что в редакции, полной молодых и относительно здоровых людей, кипит жизнь.

Но ведь именно это и смущает в дни больших трагедий.

Абсолютно любое проявление жизни становится неудобным, потому что погибли люди, а их родственники переживают горе. Приемлемыми становятся две линии поведения: замереть и молчать — или публично скорбеть и искать виноватых.

В остальном, что ни скажешь — всё что-то не то.

Моя приятельница, с которой мы вчера собирались на несогласованный траурный митинг в Москве, спросила, куда бы ей отправить на это время дочку-подростка с подружкой. «Пусть, — говорю, — в кино сходят». Очень потом неудобно было, хотя у меня ведь и в мыслях не было… а, собственно, что должно было быть у меня в мыслях? Что детям больше нельзя ходить в кино? А через сколько дней станет можно?

Или вот сдвигаем в графике публикаций фривольные тексты. Неудобно в такие дни публиковать текст, в котором мускулистый араб завлекает к себе домой двух юных дев. Я не могу объяснить, почему нельзя сейчас публиковать текст про мускулистого мужчину и юных дев. Но есть ощущение, что лучше этого не делать. И мы не делаем.

На самом деле, никто не знает, как быть в такие дни. Нам еще придется этому учиться.

Еще совсем недавно мы жили в другом мире, где не было возможности немедленно сообщить во все концы света об ужасном происшествии, стремительно переслать фото, видео, свидетельства очевидцев. Мы можем наблюдать за трагедией в реальном времени, — никто до нас так не жил.

Катастрофа в Чернобыле случилась всего тридцать лет назад, и тысячи людей умирали от ее последствий еще много лет после, — в том числе потому, что информация была дозированной и ограниченной. И большинство людей не имели понятия об истинных масштабах беды. Тем более — не имели моментальных визуальных свидетельств.

Нам прямо сейчас приходится придумывать нормы поведения и реакции в мире, где любое горе — общее горе. Потому что нужно быть социопатом, психопатом или иметь другие расстройства и психологические проблемы, чтобы не сопереживать родителям, чьи лица ты видишь в лентах своих соцсетей, чьи слова ты слышишь, включив на смартфоне звук. Эти люди говорят: «Наши дети сгорели». Они ведь и нам это говорят — тем, кто смотрит на них. И как после этого просто взять и вернуться к своей повседневной жизни? Посмотрел, как люди прыгают из окон горящего здания, потом налил себе кофе, поработал немного, потом еще почитал репортаж, в которой человек рассказывает, что ребенок звонил ему, задыхаясь угарным газом, потом пошел поел. Ну так же нельзя.

А почему?

А как можно?

Мы все теперь сопричастны. И все свидетели. И не только самой трагедии. Если президент возложил цветы в память погибших и не вышел к их семьям — мы все это видим. Если губернатор говорит, что на улице собрались двести человек, а у нас перед глазами трансляция с полной площадью — мы видим, что он врет. Если на площадь к людям, которые потеряли детей, пригнали ОМОН — это все на наших глазах происходит.

И нам тоже еще придется решить, как нам быть, когда мы на это смотрим.

Сейчас знание умножает скорбь.
Я надеюсь, что со временем оно даст нам что-то еще.

Берегите себя.